Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

По мотивам Филипа К. Дика 1 страница

Духовно неправильное просветление

Джед МакКенна

 

Уважаемый мистер МакКенна!

Я прочитала вашу книгу "Духовное просветление – прескверная штука", и это вызвало во мне такое негодование, что я грызла ногти. Название вашей книги предполагает, что это книга о духовности, но она не имеет ничего общего с духовностью, и к тому же, очень возмутительна. Я очень сожалею, что прочла её, но поверьте, если вы напишете ещё одну книгу, я никогда не куплю её.

Разве вы не осознаёте, что если люди будут делать так, как вы предлагаете, это принесёт гибель их жизням? Быть может, вам нечего было терять, но большинству – есть. Мир, в котором вы живёте, похож на какую-то сказку, где вам кажется, что каждый сам по себе богат и способен приходить и уходить, не имея обязательств перед работодателем, уж не говоря о семье, друзьях и об обществе. Вы, похоже, думаете, что мать может покинуть своих детей, чтобы пуститься в этот духовный поиск, или в эту погоню за призраками, я бы сказала. Кто на это пойдёт? Зачем? Кому это надо? Это нереально, такого не бывает.

Я несу ответственность перед своей семьёй, друзьями и перед своим сообществом. Я выполняю добровольную работу в местном приюте, организую поставку еды для бедных. Я член женского союза при нашей церкви. Я помогаю своим детям выполнять домашние задания, обеспечиваю их хорошим питанием и чистым, счастливым домом. Кроме того они внеурочно занимаются танцами, футболом, музыкой, что обогащает их душу. Вы думаете, что я брошу всё, что я ценю, всё, что придаёт значение моей жизни. Это означало бы, что я смыла бы всё, что ценно для меня, в унитаз. На карту поставлены реальные жизни, а вы утверждаете, что это не более, чем сцена. Очнитесь. То, что вы называете просветлением, я бы назвала ужасным кошмаром.

Не могу себе представить, как и зачем вы говорите подобные вещи. Лишь для того, чтобы продавать книги? Даже если всё так, как вы говорите, кому это нужно? Что такого прекрасного в Истине? Я бы хотела видеть свою семью и свою жизнь там, где, я верю, реальная духовность доступна каждому из нас посредством доброты и воли, открытого сердца и ума. Что вы знаете об этом со своим нигилизмом и пустотой? Интересно, что кто-то мог написать книгу о духовном просветлении, предполагая, что люди не знают о значении слова "духовность".

Возможно, вы продадите много книг. Не знаю, почему кто-то должен принять вашу версию духовности. Это нечто совершенно противоположное всему хорошему и красивому в жизни. Это против любви, Бога, семьи, и ради чего? В этом нет никакого смысла. Даже вы сами говорите, что никакого смысла нет. Однако, вы убеждаете своих читателей бросить всё, чтобы стать, по сути, полным неудачником. Ущерб, который я нанесу жизни других людей, будет невосполним, они будут ненавидеть меня, и за что? Абсолютно ни за что.

Судя по восторженным отзывам в начале вашей книги, существуют люди, которые верят, что вы великий духовный мастер. Мне же кажется, в вас совсем нет духовности. Я удостаивалась чести находиться в присутствии людей, которые были поистине просветлёнными, но вас нельзя поставить в один ряд с ними. Разместите это в начале вашей следующей книги, чтобы такие люди, как я, зря не тратили своё время.

Перепечатано с разрешения,
имя не разглашается по просьбе автора.
Сиэттл, Вашингтон

 

Эта книга посвящается Герману Мелвиллу.

 

Не думай, что Будда
это не ты, а кто-то другой.

– Доген –

 

Мираж.


И что это великое чудовище неукротимо,
у тебя ещё будет случай узнать.

– Герман Мелвилл, "Моби Дик" –

 

Зовите меня Ахаб.

Хотя, по правде говоря, я больше Ахаб, чем сам Ахаб. Я – реальность, лежащая в его основе; я – факт, на котором основан вымысел. Капитан Ахаб это отображение, буквальное сходство с одной реальной вещью. И эта реальная вещь – я.

Можно было ожидать, что полки наших библиотек изобиловали бы рассказами о храбрых мужчинах и женщинах, посвятивших свои жизни самоотверженному поиску истины, но, фактически, такие истории настолько редки, что мы можем не распознать их, когда они появляются. "Моби Дик" Германа Мелвилла это книга не о китобоях, не о безумии или мести, это книга только об одном: О поиске истины, истины любой ценой. Капитан Ахаб это не просто литературный персонаж, это фундаментальный, хотя и неизвестный, человеческий архетип.

Весь мир это сцена, все люди здесь – просто актёры, и Капитан Ахаб это последняя роль – роль, которая делает нас свободными. Если кто-то желает пробудиться из состояния сна дуальности в реальность своего бытия, он должен выйти из своего теперешнего персонажа и вступить в роль Ахаба, он должен стать Ахабом. Ахаб одержим мономанией – он полностью сфокусирован на одной вещи, исключая всё остальное – это и есть путь к выходу из сна.

Единственный путь.

 

2. Калифорнийский Сон*.

------
* dreame – в английском языке это слово означает "сон" и "мечта"
------


Духовный мастер абсурден, как и всё остальное. Он является Функцией, служащей Просветлению или Пробуждению существ от настоящего состояния, что абсурдно и глупо даже начинать. Занятия Духовного Мастера также абсурдны, как и любые другие. Поэтому, это требует Чувства Юмора, или Просветлённой точки зрения.

– Да Авабхаса –

 

Ненавижу Лос-Анджелес.

Именно так: я ненавижу Лос-Анджелес, и Лос-Анджелес ненавидит меня.

Уж не знаю, почему Лос-Анджелес и я ненавидим друг друга, но, должен признаться, меня это несколько смущает. Для меня ЛА это зона, где нет потока, где всё не происходит гладко и легко, как я привык. Возможно, я ненавижу только эту зону, но, по-моему, отсутствие потока играет здесь главную роль.

Обычно я стараюсь держаться подальше от ЛА, но это непросто сделать, если ты прилетаешь в лос-анджелесский аэропорт. Генри встречал меня и Кристину в аэропорту. Несколько лет назад он останавливался у нас в доме в Айове, и когда узнал, что я прилетаю, он с энтузиазмом вызвался нас встретить. И вот, мы в Лос-Анджелесе, и у меня тяжёлое чувство "отеля Калифорния", всегда посещающее меня здесь, что приехав сюда, я никогда отсюда не выберусь.

Кристина – что-то вроде моего персонального ассистента. Пару лет назад Сонайа стала посылать со мной кого-нибудь, куда бы я ни поехал, чтобы за мной присматривать. Я всегда противился этому, но Сонайа ничего не желает слышать, и теперь я на крючке. Дополнительные расходы на ассистента в путешествии стόят того, чтобы избежать контакта с клерками в гостиницах, аэропортах и проч. Она, вероятно, экономит больше денег, чем обходится её содержание. Теперь, обычно, когда я путешествую – несколько раз в году – я звоню Сонайе и спрашиваю, есть ли кто-нибудь, кто хотел бы поехать со мной. Несколько раз это была Кристина. Она немного застенчива и молчалива, одевается очень консервативно в серо-чёрные тона, но ест клерков на завтрак, и у нас никогда не было заминок. Она помогает мне, обеспечивая защитный слой между мной и миром, в котором я уже не очень хорошо ориентируюсь. Думаю, она очень религиозна и у неё нет чувства юмора – игривость в ней начисто отсутствует. Полагаю, она думает обо мне, как о приятном идиоте, но я не уверен насчёт приятного.

Генри – очень приятный человек. Очень открытый и разговорчивый. Безшабашный. Если у него на уме дисфункция полового члена, то именно это вам предстоит услышать. В данный момент у него на уме не было дисфункции полового члена, но то, что было у него на уме, делало дисфункцию полового члена темой более привлекательной. Во время всего пути он оживлённо рассказывал о новой духовности, которую он изобретал со своими калифорнийскими друзьями, о полностью интегрированном духовном образе жизни, который позволяет им жить этими убеждениями 24 часа в сутки и 7 дней в неделю, как он говорил. Полностью интегрированный духовный образ жизни – так он всё время это называл.

ПИДЖ – так, наверно, произносится акроним.

И вновь я потрясён непроницаемостью крепостных стен, которые эго воздвигает вокруг себя. Я помню Генри как серьёзного, внимательного и вдумчивого человека. Не помню, чтобы мне казалось, что он реально сможет приняться за дело и пробудиться в этой жизни, но помнится, что он старался достичь какого-то уровня честности с самим собой и мог попытаться вырваться из лап эго. Теперь же, слушая его рассказы о новой интегрированной духовности во время этой нескончаемой поездки по Лос-Анджелесу, мне грустно было видеть, как он выкрутился из своей честности и, потворствуя себе, теперь уютно кутался в предохраняющий эго плащ духовного гедонизма.

Ну ладно.

Я стараюсь не говорить о том, что ненавижу Калифорнию. Слушая Генри, я старался думать о чём-нибудь, что мне нравится в Калифорнии, чтобы не сталкиваться с этим малозначительным фактом, но это было выше моих сил. Я ненавижу Калифорнию. Возможно, в Калифорнии есть много разных мест, и некоторые из них мне, вероятно, понравились бы, но, думаю, это просто попытка отрицать то, о чём я должен сказать прямо и жить с этим: я ненавижу Калифорнию. Не знаю, почему я ненавижу Калифорнию, но если задуматься, я бы сказал, что это каким-то образом связано с калифорнийцами.

– В нашей жизни не осталось ничего, что не было бы основано на духовности, – воодушевлённо сообщал мне Генри. – Мы перестроили наши жизни во всех областях. Мы минимизировали производимые нами отходы и увеличили использование восполняемых ресурсов. Мы экспериментируем с различными видами альтернативного топлива и источников энергии, и некоторые из нас используют гидро…

И так далее. Эта поездка продолжалась целую вечность, и всю дорогу даже не на что было взглянуть. Генри всё рассказывал о новой парадигме, создаваемой им и его друзьями, а Кристина была тихо погружена в вязание. Я не мог пожаловаться на качество поездки в "мерседесе" последней модели, что тоже меня раздражало. Мне стало интересно, а как роскошный седан за восемьдесят тысяч долларов вписывается в их новый духовный образ жизни, но я испугался, что если спрошу, то он ответит.

Когда я использую слова любовь и ненависть, я скорее имею в виду притягивание и отталкивание в энергетическом смысле. Местá, где нет потока, и люди, ограниченные эго, отталкивают меня, а также местá, пропитанные человеческой жадностью и суетой. Ну, а что не отталкивает, то либо нейтрально, либо притягивает меня. Это верно для каждого человека, но большинство просто это игнорируют. Это намного тоньше, чем любовь и ненависть – это на уровне энергии, а когда твоя энергия искажается, искажаешься ты. Лос-Анджелес искажает меня. Калифорния искажает меня. Эти особенности не относится ко мне как существу, реализовавшему истину, но как к существу, отделённому от эго – более обыкновенное и доступное состояние. В этой книге я попытаюсь глубже осветить разницу между этими двумя состояниями, и слегка подтолкнуть читателей от первого ко второму.

Я заметил, что Генри всё ещё говорил.

– Мы все носим зелёные портфели. Это означает…

– Генри, – перебил я.

– …что мы вкладываем деньги…

– Генри.

– … только в те компании, которые…

– Генри!

– Да?

– Заткнись, прошу тебя. Хватит болтать. Серьёзно. Ты меня убиваешь.

– О, Окей. Конечно, нет проблем. Да, вы, наверное, в пути уже весь день. Я должен просто заткнуться и дать восстановиться вашему духу. В доме есть горячая ванна и бассейн, и мы не пользуемся опасными химическими препаратами….

И пошло и поехало. Мне показалось, что мой мозг стал разбухать в черепной коробке, пока, наконец, давление стало невыносимым и он взорвался, покрывая салон машины и моих спутников кровавым липким клубничным вареньем. Или желе? Не могу вспомнить.

***

Поскольку среди всего прочего я пытаюсь в этих книгах выставить для обозрения пробуждённое состояние, должен упомянуть об одной из самых своеобразных его черт – мне нечего делать. У меня не осталось никаких проблем, и я просто не могу их выдумать. Я могу написать эту книгу, и может быть, немного пообщаться на эту тему, но факт остаётся фактом: мне нечего делать. Мне нравится жить, но мне совершенно нечем себя занять в течении жизни. Мне нравится сидеть и быть, мне нравится оценивать творческие свершения людей, особенно когда они содержат попытки прояснить свою ситуацию, но оценка это довольно скучное времяпрепровождение. Я не жалуюсь, просто выражаю нечто касающееся этого состояния, о котором большинство людей, возможно, ничего не знают. Я удовлетворён, и моя удовлетворённость неизмерима. У меня нет структуры, в которой что-то одно было бы лучше, чем что-то другое, поэтому всё, что я делаю, не имеет особенного значения. У меня нет амбиций, мне некуда идти, я не хочу никем быть или становиться. Мне не нужно отвлекать себя от чего-то, или убеждать себя в чём-то. Я не думаю, что что-то не так, как должно быть, и меня не интересует, что думают обо мне другие. Я ничему не следую, кроме моего собственного комфорта или дискомфорта. Я не слишком скучаю и не расстраиваюсь из-за этого, и, наверно, это звучит более странно, чем есть на самом деле.

***

Вонючая свинья Генри силой затащил меня к своему другу на званый обед. Там были пять или шесть пар, включая Кристину и меня, которые парой не были. Это был просторный дом в испанском стиле, окружённым другими такими же, выходящими на долину, заросшую грязью и кустарником, и, если повернуть телескоп на балконе на достаточный угол влево, говорят, можно увидеть мерцание океана.

Во времена моей молодости званые обеды на западном побережье были делом довольно формальным. К семи все собирались, часок выпивали, в восемь садились за стол, к девяти заканчивали, и продолжали выпивать часов до двух. Этот был не такой. Менее формальный, менее натянутый, больше похожий на пикник в доме. Кто-то приходил и уходил. Появлялись и исчезали дети с сиделками или нянями, то и дело влетал подросток, спрашивал родителей о ключах от машины или о карманных деньгах, и улетал прочь. Заходил сосед, чтобы обсудить парковку возле дома. Люди болтали в четырёх или пяти различных местах, включая подъезд к дому, балкон и кухню. Гостей никто не представлял, расторопный молодой джентльмен не принимал одежду и заказы на напитки, очаровательная хозяйка не скользила плавно меж гостей, никто не курил, не носил вечерних платьев или галстуков, не было коктейлей – в основном вино и немного пива, не звучала приятная камерная музыка и не горели свечи, потому что дом был залит солнечным светом.

Генри отвёл меня в сторону и продолжал вколачивать в меня подробности Операции ПИДЖ. Все эти люди, с которыми мы обедаем, участвуют в этом, сказал он мне. Они вместе что-то создают и открывают. И этот обед – пример такого сотрудничества.

– Иногда мы собираемся, чтобы обсудить только одну тему, – доложил он. – Вы так когда-нибудь делали? Обычно это касается общественных обязанностей. Иногда обсуждаем какую-нибудь книгу. Нас очень много, не только те, кого вы видите здесь. И становится всё больше. Мы создаём совершенно новую парадигму.

Ну, это уж слишком.

– Не могу понять, о какой такой новой парадигме ты мне толкуешь, – сказал я. – Я вижу здесь парадигму отрицания и мелкого эгоистического интереса, как и везде. Возможно, вы по-другому её закручиваете, но это та же самая структура жизни, в которой живёт практически каждый. Может, я чего-то не вижу? Вы похожи на совершенно обычных людей, живущих в квартале от главной улицы, занимающихся само-удовлетворением и создающих кучу проблем, чтобы делать вид, что это не так. Как это отличается от того, чем занимаются все остальные?

Генри остался невозмутим.

– Думаете, нам следует рассмотреть менее эгоцентричный подход? – спросил он, потирая подбородок с умным видом. – Да, я об этом думал. Мы слишком мало участвуем в благотворительных проектах. Мы добровольно состоим во многих организациях. Мы очень добросовестно относимся к окружающей среде, разумеется. Полагаю, мы могли бы больше жертвовать, если вы думаете…

– Я ничего не думаю, Генри, – перебил я. – Ты говоришь о новой парадигме. Я просто говорю, что я её не вижу.

***

С одной стороны эти люди, Генри и его друзья, очевидно очень приятные, очень успешные американцы, воплощающие американскую мечту о свободе и изобилии. С другой стороны, я не могу не видеть в них эгоцентричных, важных, самодовольных засранцев – другими словами, юнцов. Но они совсем не юнцы, или, по крайней мере, не совсем юнцы. Ни больше, ни меньше, чем на любом другом званом обеде. Это ещё один знак, что моё хорошее настроение улетучивается. Как могут зрелые, умные люди так бездарно проживать жизнь? И если это так, какое мне до этого дело?

На самом деле происходит только одна игра в жизни, и эти люди искусно направляют свои ментальные и эмоциональные силы таким образом, чтобы убедить себя, что они в самой её гуще, тогда как в действительности они стоят в очереди в буфет. Американская мечта о свободе и изобилии это лишь детское представление об истинных свободе и изобилии, и служит только для того, чтобы убедить людей, которые не двигались с места, в том, что они уже прибыли.

Для пробуждённого ума непробуждённый может служить источником частых расстройств. Расстояние между сном и пробуждением настолько бесконечно мало, что порой трудно вспомнить, что между ними вселенная. Пословицы дзен о мгновенном просветлении вдруг кажутся вероятными, словно некое правильное действие – удар палки, острое логическое противоречие, опрокинутая чаша – может выбросить человека в полную осознанность. Непробуждённый ум видит огромный барьер – пресловутые врата – между собой и пробуждённым умом. Пробуждённый же ум с абсолютной ясностью видит, что никаких врат нет. Отсюда частое расстройство. В пробуждённом состоянии нет ничего странного – странны непробуждённые люди. Они ходят и говорят во сне, некоторые заявляют о своём глубоком обязательстве пробудиться, делая всё возможное, чтобы продолжать спать. Вам когда-нибудь приходилось видеть лунатика, который с открытыми глазами выполняет какую-то работу, и даже говорит? Довольно жуткое зрелище. А теперь представьте, что весь мир такой. Жуткий и одинокий, но более того, сомнительный. Ему не хватает правдоподобия. В него нельзя поверить. Даже на уровне консенсусной реальности трудно принять, что эти люди на самом деле спят. До какой-то степени я способен взаимодействовать с лунатиками, но они говорят из мира сновидений, которого я не понимаю и уже практически не помню. Они могут говорить, что хотят пробудиться, но быстро становится ясно, что у них сложилось какое-то сонное представление о том, что значит пробудиться, которое может включать в себя что угодно, пока это не мешает их дрёме. Злая собака, охраняющая эго, неусыпно бдит, да к тому же кусается. Говорят, что лунатики приходят в ярость, если их пытаются разбудить – весьма удачная параллель.

***

Я заметил, что Кристина смотрит на меня. Я понял, что значит её взгляд, но не понял, почему она так смотрит. Она хотела знать, хочу ли я, чтобы она сделала то, что обычно делает – защитить меня от грязных поползновений. Она хотела знать, хочу ли я, чтобы она увела меня отсюда. Значит, я должен остановиться и подумать, потому что я не заметил здесь ничего, от чего меня нужно было бы защищать, кроме духовных банальностей, что не должно было дать Кристине повода так глядеть на меня.

Вот умные, успешные люди. Возможно, я плохо это описываю, но у Генри в одном носу больше ума, чем во всей моей голове. Когда-то и я был умным, как я помню, в какой-то прошлой жизни, о чём я, наверное, прочитал где-то – такую я чувствую с этим связь. Если у меня и было что-то от ума, то теперь – нету. Я стал слабоумным. Я больше не вижу дальше поверхности вещей. Я по натуре не подозрителен, потому что единственная вещь, которая заслуживает недоверия во вселенной это эго, и я стараюсь не связываться с ним.

Но сейчас Кристина смотрела на меня, и после нескольких секунд размышления я понял, почему. Генри специально меня сюда привёз. Вот что здесь происходит: я – гвоздь сегодняшней программы. Генри поставил меня в такую ситуацию, зная, что в какой-то момент я не сдержусь и начну говорить, что для меня, как известно, означает пуститься в длинную речь, выступление. Теперь для меня это стало очевидным. Я потешался над своей доверчивостью. С другой стороны, у меня больше нет возможностей много выступать, так какого чёрта – увидим, что будет. Я жестом дал понять Кристине, что всё в порядке.

***

Я сидел за столом и пытался казаться заинтересованным в разговорах вокруг меня. Я пил воду из бутылки, у Кристины в бокале был шипучий сидр. Все остальные пили и обсуждали вино.

Только Генри, его жена и Кристина что-то знали обо мне. Жена брата жены Генри, Барбара, сидела справа от меня. Она принесла салат. Я отметил, что он хорош, и она рассказала мне предысторию.

– Инди, это мой мальчик, ему восемь…

– Его зовут Инди? – спросил я, полагая, что это уменьшительное от Индианы.

– Да, – ответила она. – Это уменьшительное от Independence*. Он родился четвёртого июля.

----------
*независимость
----------

Я молча кивнул.

– Так вот, Инди услышал, как мама и папа говорят о повторной переработке материалов и какая это замечательная вещь, и захотел переработать кошачий помёт. Так мило, не правда ли? А ещё захотел придумать способ как использовать, знаете, грязный щебень с подошв.

– Очень экологически подкованный мальчик для восьми лет, – сказал я, пытаясь понять, какая здесь связь с салатом.

– Правда? Так вот, малыш набил кошачьим помётом мою сушилку для салатов, ну, знаете, такая решётка в чаше, которая крутится и за счёт центробежной силы высушивает латук?

Я кивнул и натужно улыбнулся, воображая, не придётся ли всем нам промывать кишки к концу истории.

– Инди заполнил её до верху помётом прямо из кошачьей коробки и долго-долго её крутил. А я в это время на кухне везде искала свою сушилку для салатов, потому что готовила салат, и мы уже опаздывали.

Я сочувственно рассмеялся, надеясь поскорее узнать, почему салат так необычно хрустит.

– Наконец, вошла экономка, неся в руках мою красивую сушилку, всю измазанную какашками. Я так рассердилась! – она засмеялась.

– Салат выглядит сухим, – сказал я, с нетерпением ожидая окончания.

– Да! Ведь у меня не было выбора, верно? – спросила она меня, и я уже приготовился к худшему. – Я же не могла принести влажный салат?

– Нет?

– Конечно, нет. Я завернула его в наволочку, сделала небольшую дырочку и бросила в сушилку на пару минут.

– Салат?

– Только латук.

– А дерьмо?

– Нет ни грамма, – сказала она весело.

***

Я решил удушить следующего, кто взболтнёт своё вино и понюхает его. Не совсем, конечно, но бόльшая часть меня, чем я мог допустить, не могла поверить, что меня будет это раздражать.

Я отлично знал, что эти люди могли по своему желанию распоряжаться своими жизнями. Я отлично знал, что это их вечер, а я здесь как говно в бокале для пунша. Я отлично знал, что не вписываюсь в их реальность, а они всего лишь дети, увлечённо играющие в своей песочнице. Не то, чтобы я хотел разбивать их раковины просто ради того, чтобы как следует встряхнуть. Я не хочу играть роль духовного грязнули в этой компании, или в любой другой, и уж точно я не хочу никого спасать. Спасать от чего? От жизни? Что мне было всегда непонятно, так это то, что жизнь по правилам более прекрасна и волнующа за счёт бесчисленных степеней значительности, чем жизнь-фантазия. Они совершенно упускают такую замечательную, потрясающую, совершенную вещь. Игра их жизни проходит мимо, пока они сидят за обеденным столом, хлеща вино и навязывая друг другу элегантно причёсанные мнения. Они занимают себя тем, что играют в десятки или сотни маленьких игр, приводящих ум в оцепенение, избегая лишь реальной игры, и я не перестаю думать, что если бы они немного научились иметь дело со своим страхом, они смогли бы поднять свою задницу и начать играть в жизнь по-настоящему. А это значит иметь дело с тем, что есть, и то, что есть это действительно потрясающе, если ты там, откуда видишь это ясно и начинаешь понимать своё отношение к этому. Это не реализация истины или духовное просветление, это просто прямая встреча с фактами твоей жизни, а большинство людей всю жизнь только и занимаются тем, что избегают фактов. Меня смущает не то, что они это куча придурков – мы все куча придурков. Но то, что я знаю что-то, что, я уверен, они были бы рады услышать, и уверен, я мог бы достучаться до них, если бы только мог выразить это ясно.

Конечно, это я – реальный придурок, третий лишний, и конечно, мои размышления очень похожи на размышления любого лупоглазого фанатика, который думает, что он единственный, кто знает тайну. В свою защиту могу сказать, что я довольно нечасто попадаю в подобные ситуации. В течении последних нескольких лет я практически совсем не общался с людьми ко всеобщему удовлетворению.

***

После обеда все остались сидеть за столом. Подали несколько ликёров, и каждый налил себе сам. Все болтали. Всплыла тема терроризма и уязвимости Америки. Все были напуганы угрозой комбинированной атаки на поставки пищи и воды, что, как я понял, было предотвращено буквально пару недель назад. Случись это, говорили они, каждому пришлось бы самому заботиться о своём выживании. Они с почти патологическим ужасом фантазировали о возможных сценариях, в которых за серией провалов спецслужб следовали анархия, мятежи и в конечном итоге разорение городов и всей инфраструктуры. Женщинам явно не нравился этот разговор, но мужчины никак не могли остановиться.

– Ох, всё это слишком ужасно, чтобы думать об этом, – сказала одна из дам.

– Слишком ужасно не думать об этом, – возразил один из мужчин. – Всё превратилось бы в пустыню, и очень скоро мы оказались бы в критическом положении. Через день или два.

– Я уверена, что где-то есть запасы пищи и воды…

– Национальная Гвардия должна была бы…

– Президент мог бы…

– Не думаю, – сказал Генри. – Ненадолго и, возможно, не здесь. Ну, скажем, первые несколько дней можно перебиться тем, что есть. А что дальше? А что бы вы стали делать, если бы пришёл кто-то с ружьём, чтобы забрать у вас то, что есть? Вы не смогли бы вызвать полицию, вы даже не знали бы, кто теперь ваши друзья.

Некоторое время они продолжали в том же духе, нагромождая всё новые ужасы, жалуясь, насколько в действительности хрупка наша система, и как ужасно было бы, если бы с ней что-нибудь случилось. Они просто смаковали зловещую важность всего этого. Наконец, танцующий медведь не выдержал.

– Ну, скажем, произошло самое худшее из того, о чём вы могли подумать, – встрял я, – было бы это такой уж трагедией?

Разговор смолк, и все глаза обернулись ко мне.

– Неужели это действительно было бы так плохо, если бы ваш мир развалился по швам? – спросил я. – Серия провалов, анархия и тому подобное. Я вижу, что с другой стороны это могло бы быть довольно хорошо. Это встряхнуло бы вас. Кровь заиграла бы у вас в жилах.

Они обменивались взглядами друг с другом в чопорном недоумении, ища объяснения, или поддержки друг у друга против какого-то болвана, делающего незапланированные отступления от стандартных тем.

– Я не знаю всех вас лично, – продолжал я, – но, похоже, ваши жизни весьма предсказуемы. Вы знаете, как будет разворачиваться эта история, верно? Так что же будет плохого, если эта история резко изменится в сторону чего-то более захватывающего.

Плохо это или хорошо, все меня внимательно слушали. Генри был счастлив.

– Я просто разыгрываю здесь адвоката дьявола, думая вслух. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но ваша жизнь по большей части, – я жестом указал на наше теперешнее собрание, – вот это, верно? То есть, вы зарабатываете деньги, растите детей, общаетесь, исполняете свои роли, как и все остальные, по сути, небольшими кругами приближаясь к собственной могиле, и делая вид, что это не так. Конечно, вы медитируете, занимаетесь какими-то практиками, но знаете, что на самом деле никуда не двигаетесь, верно?

Кто-то попытался что-то возразить, но я не обратил на это внимание. Их негодование так же бессмысленно для меня, как грозный рык маленького розового щенка. Я позволил себе несколько более убедительную манеру общения, главным образом для своего развлечения, и их реакция на этой стадии не имела значения.

– Может, этот ваш конец света и выглядит ужасно, – продолжал я, – но это могло бы стать для вас единственным реальным шансом. Вы можете об этом и не догадываться, но то, о чём вы сейчас фантазируете, это ваше собственное пробуждение. Вы слышали китайскую пословицу, что жить в интересное время это и благо и проклятие. Мы сейчас живём не в интересное время, а могли бы. Вот о чём на самом деле ваши ужасные сценарии, ведь так? Об интересном времени. У нас бы были отличные места на одном из величайших спектаклей в истории мира – разрушение преуспевающей технологической цивилизации. Как вы заметили, для этого много не нужно. Пища и вода закончатся через несколько дней, вся видимость благопристойности и морали закончится вместе с ними. В больших городах начнётся паника и безумие. Пожары, мятежи, эвакуации. Это было бы величайшее разоблачение, когда-либо случавшееся в мире. Массовое пробуждение – миллионы людей становятся очень реальными, очень живыми. Вам не кажется, что было бы весело?




©2015 studenchik.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.