Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

XXVIII. Народные праздники 4 страница



3 Квет = цвет, римляне с 28 апреля по 1-е мая праздновали floralia — в честь богини Флоры.

4 Терещ., VI, 174.

 

 

возврат бога весеннего плодородия (Одина или Тора) из дальних неведомых стран, где проводил он зиму. О таком поезде датчане выражались: at ride Sommer i bye (den Sommer in das land reiten). В разных местах Германии на Троицын день и доныне продолжают украшать дома зеленью. В Англии в XVI и XVII столетиях на первый день мая ранним утром юноши и девицы, в сопровождении музыкантов, отправля­лись в ближайший лес, сламывали древесные ветви, убирали их цветами и, воро­тившись домой, ставили эти майские знамения на дверях и окнах своих жилищ. Тогда же общими усилиями срубали они большое дерево и привозили его в город или деревню на нескольких парах быков; каждому быку прикрепляли между рога­ми букет цветов; дерево это — maibaum — ставили посреди площади и предавались вокруг него играм и пляскам. Распорядитель празднества назывался lord of the may, а избранная ему в подруги — lady of the may1. Чехи на майский праздник избирают краля и кральку, и неделя, в которою происходит это народное гульбище, известна под именем кралевой (králova nedĕle). Краль и кралька являются на праздник увен­чанные коронами и убранные цветами. Словенцы, празднуя возврат весны, назна­чают одного из юношей представлять Зеленого Егора (Юрия) и обвязывают его бе­резовыми ветками (см. II, 91). Срубленные деревья, которыми украшают в это время дома, называются майями. В Литве 1-го мая уставляли на лугу зеленое дере­во, обвешанное разноцветными лентами; сельская молодежь, избрав из своей сре­ды самую красивую девушку, надевала ей на голову венок, обвивала ее стан березо­выми ветвями и веселою толпою сопровождала ее на место гульбища. Там, возле майского дерева, начинались танцы и песни, с постоянно повторяемым возгласом: о майя, о майя!2

Но лето гостит на земле короткое время. Солнце, достигнув полнейшего прояв­ления своих творческих сил, поворачивает на зиму и с каждым днем более и более утрачивает свой живоносный свет; дни начинают умаляться, а ночи удлиняются. Этот поворот Солнца (sunnewende) = выезд его в далёкий зимний путь сопровож­дается народным празднеством, приуроченным ко дню Иоанна Крестителя (24-го июня). Пламя костров, разводимых в навечерии этого дня (Johannisfeuer), служит символическим знамением знойного июньского солнца. Немцы в XIV и XV столе­тиях называли это пламя sunwentfeuer. «Ивановы огни» зажигаются под открытым небом на площадях, полях и горных возвышениях; в некоторых областях принято, чтобы священник благословлял возжженное пламя, и до тех пор, пока оно продол­жает гореть, народ молится Богу. Возжжение огней при летнем повороте солнца — обычай, равно встречаемый как у народов индоевропейских, так и семитических; в старые годы в совершении его принимали участие не одни простолюдины, но и владетельные князья и благородные сословия. В Западной Европе относящиеся к этому вопросу свидетельства памятников начинаются уже с XII века. В XV, XVI и XVII столет. в больших городах (как, например, Париже, Метце и др. ) костёр скла­дывали перед ратушею, убирали его цветами и зеленью, а почетную обязанность зажигать его предоставляли мэру. В Пиренеях 1-го мая отыскивали самое высокое дерево: ель, сосну или тополь, обрубали на нем все ветви, вбивали в ствол несколько кольев и оставляли на корню до 23-го июня; накануне же Иванова дня, после дан­ного священником благословения, сваливали это дерево наземь и предавали со­жжению. У священного огня толпился народ; молодежь украшала себя венками, пе­ла и танцевала; все же вообще — и старые, и молодые прыгали через пламя, перено-

 

1 D. Myth., 736—8; Die Götterwelt, 144—7.

2 Гануш, 155; Иличь, 132; Volkslieder der Wenden, II, 223; Терещ., VI, 212.

 

 

сили через него детей и бросали в костёр разные травы — с целью запастись здо­ровьем и отстранить от себя губительных демонов. Бросая в огонь травы, причиты­вали: «да сгорят с этим зельем и все мои беды!» Или дотрагивались до огня ветка­ми орешника и потом втыкали их у дверей коровьих хлевов. Каждый считал обя­занностью захватить с собой головешку или несколько угольев и пеплу от иванов­ского костра; подобно «громовой стрелке», уголья эти и пепел предохраняют дом от удара молнии и служат целебным средством против волшебного очарования и бо­лезней. В средине лета природа во всех своих стихийных проявлениях обнаружива­ет особенно живительную силу. Как пламенные лучи солнца прогоняют демонов мрака, холода и бесплодия, так и эмблема их — земной огонь в воззрениях языч­ников получил то же благодетельное свойство прогонять болезни и мор; надо толь­ко пройти сквозь его очистительное пламя, проникнуться его священным веянием (сравни II, 13—15). Вместе с огнем и вода, как стихия, знаменующая амриту (пло­доносный дождь), получает на Иванов день чудесное свойство смывать с больного тела все недуги и наделять его крепостью и здравием; поэтому в числе совершае­мых тогда обрядов не последнее место занимает и купанье в реках и источниках. Наконец, и самые травы и цветы, сорванные в период солнечного поворота, счита­ются по преимуществу целебными, так как с ними соединяется мысль о плодородящей силе земли, возбужденной ясным солнцем и летними дождями1. У славян и литовцев встречаем ту же обстановку Иванова празднества. Словенцы называют Иванов день и самый поворот солнца — kres (кроат. kresz = огонь), а месяц июнь — kresnik; серб. кресови — dies solstitiales («три дана пpиje и три пocлиje Илиjна дне»), кpиjec — огонь, разводимый накануне Иванова, Витова, Петрова и Юрьева дней, с которыми народная мысль связывает старинные воспоминания о боге-громовни­ке, возжигателе небесного пламени2; в одном из рукописных прологов крес, креси­ны — поворот солнца на лето (I, 97, 130). Поляки и чехи называют иванов огонь — sobotka (малая суббота, канун воскресного дня, издревле посвященного солнцу), в отличие от огня, возжигаемого в ночь на Пасху, которому присвояют название sobota (Ostersonnabend, великая суббота, канун Светло-Христова Воскресения)3. На Руси Иванов праздник известен под именем Купалы. По указанию профессора Буслаева, корень куп совмещает в себе те же понятия, что и корни яр и буй. Во-пер­вых, говорит он, куп имеет значение белого, ярого, а также буйного в смысле рос­кошно растущего, откуда в нашем языке употребительны: купáвый — белый, купáва — белый цветок, купáвка — цветочная почка у особенно белых цветов. Так как у, и, ы в известных случаях чередуются, то корень куп может иметь и другую форму кып, откуда кыпеть и кипень (кыпень) — в значении белой накипи и вообще белизны («бел, как кипень»). Во-вторых, «ярый» и «буйный» заключают в себе по­нятия кипучего, неукротимого, бешеного, раздраженного; соответственно этому, в санскрите kup — не только блистать, но и яриться, гневаться, слав. кыпети, кыпати, кипятиться — горячиться, сердиться. Наконец, в-третьих, как с словами «ярый», «ярость» нераздельно понятие желания, похоти, так при нашем «кыпети» находим лат. cupio4. Допустив эти лингвистические соображения, надо будет признать, что имена Куп-ало и Яр-ило обозначали одно и то же плодотворящее божество лета; та­кой вывод, во-1-х, подтверждается старинным свидетельством о «бесстудном» ха-

 

1 D. Myth., 584—593; Beiträge zur D. Myth., I, 217; Ж. M. H. П. 1841, т. XXXI, стат. Сабинина.

2 Cpп. pjeчник, 301—3; Москв. 1844, IX, ст. Срезнев., 214, 222. Светящийся Ивановский жук назы­вается у словенцев kersnica.

3 D. Myth., 590.

4 История Росс. Соловьева, II, приложен., стр. 25—26; Radices linguae slov., 42.

 

 

рактере купальских игрищ (см. I, 225), а во-2-х, — тем обстоятельством, что в Ярославской, Тверской и Рязанской губ. празднество Купалы еще недавно называ­лось Ярилою1. Согласно с этим, составитель Густинской летописи принимал Купа­лу за бога земного плодородия: «Купало, яко же мню, бяше бог обилия, яко же у еллин Церес, ему же беузмныи за обилие благодарение приношаху в то время, егда и мяше настати жатва. Сему Купалу-бесу еще и доныне по некоих странах безумныи память совершают, наченше июня 23 дня, в навечерие Рождества Иоанна Предте­чи, даже до жатвы и далей, сицевым образом: с вечера собираются простая чадь обоего полу и соплетают себе венцы из ядомаго зелия или корения, и препоясавшеся былием возгнетают огнь; инде же поставляют зеленую ветвь, и емшеся за руце около, обращаются окрест онаго огня, поюще свои песни, преплетающе Купалом; потом чрез оный огонь прескакуют»2. По древнепоэтическому представлению бог-громовник кипятит в грозовом пламени дождевую воду, купает в ее ливнях небо и землю и тем самым дарует последней силу плодородия; в христианскую эпоху дождящий громовник уступил свое место Иоанну-крестителю, к имени которого ста­ли прилагать народное прозвание «Купалы»: Иван-Купало. Эта замена условлива­лась: во-1-х, совпадением праздника, посвященного Иоанну-крестителю, со време­нем купальских игрищ и, во-2-х, — влиянием языка, так как самое слово «купало» должно было возбуждать мысль о крестителе: купать — погружать в воду, омывать тело, делать его чистым, белым, купель — сосуд, употребляемый для крещения, илл. kupalo, чеш. kupadlo — мовница, снкр. kûра — источник, колодец3. Наравне с прочими родственными племенами славяне при летнем повороте солнца возжига­ют костры, совершают омовения в реках и источниках и собирают целебные травы. Костры раскладываются на открытых полях, по берегам рек и преимущественно на холмах и горных возвышениях: в ночь на 24 июня, как скоро загорятся Ивановские огни, Карпаты, Судеты и Исполиновы горы представляют истинно великолепное зрелище. На Руси для возжжения купальского костра употребляется живой огонь4; почетные старики добывают его трением из дерева, и пока продолжается эта рабо­та — собравшийся вокруг народ стоит в благоговейном молчании, но как только огонь вспыхнет — тотчас же вся толпа оживляется и запевает радостные песни. Де­вицы в праздничных нарядах, опоясанные чернобыльником и душистыми трава­ми, с цветочными венками на головах, и холостые юноши схватываются попарно за руки и прыгают через разведенное пламя; судя по удачному или неловкому прыжку, им предсказывают счастье или беды, раннее или позднее супружество; сверх того, на Украйне девушки пускают свои венки в воду, прилепив к ним за­жженные восковые свечи, и по этим плывучим венкам гадают о своей будущей судьбе. Прыганье через огонь избавляет от недугов, злого очарования и бесплодия5; матери нарочно сожигают на купальском костре снятые с хворых детей сорочки — для того, чтобы вместе с этим бельем сгорели и самые болезни. Чтобы скотина не болела и чтобы коровы давали больше молока, в Литве, на Руси и в Чехах принято перегонять стада через Ивановские костры. В Сербии, накануне Иванова дня, пас­тухи зажигают свёрнутые из бересты факелы; с этими факелами они обходят овечьи закуты и коровьи загоны, а затем складывают их на ближайшем холме и ос-

 

1 Рус. прост. празд., I, 179.

2 П. С. Р. Л., II, 257; то же сказано и в Синопсисе.

3 Пикте, II, 268.

4 То же соблюдалось некогда и в Германии. — D. Myth., 578.

5 По требованию свадебного обряда, новобрачная чета должна переехать через зажженные пуки соломы.

 

 

тавляют догорать в одной общей куче. Словенцы разбрасывают по полям и огоро­дам пепел, уголья и головешки, взятые от Ивановского костра, для того, чтобы чер­ви и другие насекомые не портили посевов и капустной рассады. То же самое дела­ют и чехи — для предохранения своих нив, садов и огородов от непогоды и града; сверх того, у чехов существует обычай зажигать накануне Иванова дня обмакнутые в деготь метлы и бегать, размахивая ими по воздуху. В белорусских деревнях в ночь на Ивана Купала вбивают в землю большой кол, обкладывают его соломой и кост­рикой и зажигают; когда пламя разгорится, крестьянки бросают в него березовые ветки и приговаривают: «кабы мой лён был так же велик, как эта березка!»1 Обычай творить омовение на рассвете Иванова дня засвидетельствован Стоглавом: «егда нощь мимо ходит (читаем в этом памятнике), тогда отходят к реце (вар. к роще) с великим кричанием, аки беснии, (и) омываются водою» (вар. росою). Поселяне на­ши не только сами купаются на этот праздник — ради здравия тела, но с тою же целию купают и больных лошадей. Роса, выпадающая в купальскую ночь, в высшей степени обладает живительными и целебными свойствами и сообщает их полевым цветам и травам. Русины умываются этой росой, дабы отогнать от себя злые немо­щи и недуги; в Литве канун 24-го июня даже называется праздником росы2. По на­родному поверью, лекарственные травы только тогда и оказывают действительную помощь, когда будут сорваны на Иванову ночь, или на утренней зоре Иванова дня — прежде, чем обсохнет на них роса. Исстари и доныне ночь на Ивана Купала почитается лучшим в году временем для сбора целебных трав, цветов и корений (см. выше стр. 213, 308); сорванные тогда цветы и травы, называемые в Виленской губ. свято-янским зельем, сохраняются в семьях, как некая святыня; в случае на­добности, ими окуривают больных, а во время грозы их бросают в затопленную печь, чтобы предохранить дом и надворные строения от удара молнии3. С тою же целию чехи зарывают под порогом избы и затыкают за стрехи сбереженные от Ивановского костра головни и уголья или — как только начнется гроза — жгут на шестке частицы купальских венков; сербы вешают эти венки под кровлями домов и в хлевах, для защиты от злых духов и ведьм, а болгары кладут их в кадильницу и окуривают болящих4.

В половине июня полуденное солнце достигает высочайшей точки на небе, дни становятся наиболее продолжительными, и наступает пора томительного зноя; на этой вершине оно остается в течение нескольких дней, называемых днями летнего солнцестояния, а затем, поворачивая на зимний путь, начинает все ниже и ниже спускаться по небесной горе. У наших поселян июнь месяц слывет макушкою лета, а шведы соединяют с ним название midsommar (средина лета; midsummersnight — Иванова ночь). Болгары уверяют, что на Иванов праздник солнце пляшет, кружит­ся и вертит саблями, т. е. разбрасывает яркие, пламенные лучи; по выражению рус­ского народа, оно играет тогда, пляшет и мечется во все стороны5. В Силезии де-

 

1 Сахаров., II, 39; Рус. прост. праздн., IV, 34; Терещ., V, 54; Вест. Евр. 1818, XXI, 54; 1819, XIII, 42—45; Украин. Вестн. 1824, XII, 318—324; Рус. Сл. 1860, V, 37; Гануш, 187; Срп. pjeчник, 215—6; Иличь, 156, 164—6; День 1864, 43.

2 Рус. прост. празд., IV, 37—38; Сахаров., 38—39, 101.

3 Рус. прост. праздн., IV, 31-33; Терещ., V, 73, 87; Сахаров., I, 43; II, 41; Украин. Журн. 1824, XII, 318—9; Вест. Р. Г. О. 1857, IV, 274; Вест. Евр. 1828, V—VI, 84—85; Рус. в св. посл., IV, 32—33; Шафонского: Топограф, описание черниговск. наместничества, 31; Ч. О. И. и Д., год 1, IV, 60; Оп. Румян. Муз., 551: «в Ивановскую нощь... на травы парятся в банех, и травы рвут и корение копают» (из сборника прошлого столетия).

4 Каравел., 234; Beiträge zur D. Myth., II, 395.

5 Каравел., 234; Вест. Р. Г. О. 1853, VI, 107; 1857, IV, 274.

 

 

вушки пекут к этому дню пирожки, именуемые słończęta, и, выходя на утренней зо­ре в поле, раскладывают их на белом убрусе и причитывают: «graj, słońce, graj, tutaj są twoi słończęta!»1 В сербской песне играющее солнце противополагается пасмур­ному, похмолому2. Летнее солнцестояние сербы и словенцы объясняют тем не­вольным страхом, какой должно чувствовать это светило — прежде, чем двинется в далекое зимнее странствование: Иванов день (говорят они) — такой великий празд­ник, что «на њега сунце на небу трипут (троекратно) од страха стане»3. Когда насту­пали томительные жары и грозили полям и нивам засухою, а стадам и людям зло­вредными испарениями (заразою), — индусы ведийской эпохи обращались с мольбою к Индре, призывая этого всесильного бога сорвать с небесной вершины солнечное колесо и погасить его палящие лучи в дождевых потоках. Таким обра­зом, поворот солнца на зиму был признан за один из благотворных подвигов бога-громовника и на Ивановском празднестве стал обозначаться скатыванием с горы в воду обмазанного смолою и зажженного колеса: обряд, и доныне совершаемый сла­вянами и немцами (I, 107—108)4. У словенцев сохранилась следующая любопыт­ная песня, которую поют при летнем повороте солнца:

 

Tužilo se žarko sunce

Sa vedra neba,

Tužilo se svetom Ivi

Na dan Ivanja,

Da ga vila dvorit neče

S hladjanom vodom5.

Al' govori sveti lvo

Na dan Ivanja:

«Stan de, sunce, do tri puta

Na dan Ivanja;

Dojt ce tebi mlade dive

S hladjanom vodom,

S hladjanom ce te vodom dvorit

Na dan Ivanja,

S vinci ce ti zlatne kose

Lipo kititi».

 

По болгарскому поверью, солнце на Иванов день не знает предстоящей ему до­роги, а потому является дева и ведет его по небу6. Эта дева — богиня Зоря, которая каждое утро умывает солнце росою и открывает путь его светозарной колеснице, и которая (как мы знаем) постоянно отождествлялась с богинею летних гроз; словен­ская песня заменяет ее вилою (сравни предания о солнцевых девах — I, 43—45). То деятельное участие, какое приписывали богу-громовнику в повороте солнца, ярко отразилось во всех поверьях и обрядах, относящихся к этому времени. Иванова ночь исполнена чудесного и таинственного значения: в эту ночь источники и реки мгновенно превращаются в чистое серебро и золото, папоротник расцветает огнен­ным цветом, подземные сокровища выходят наружу и загораются пламенем, де­ревья движутся и ведут между собой шумную беседу, ведьмы и нечистые духи со-

 

1 Гануш, 176.

2 Срп. н. njecмe, I, 486.

3 Срп. pjeчник, 215; Гласник срп. друштва 1867, V, 104—5; Иличь, 166.

4 День 1864, 43.

5 Не хочет услужить ему (= омыть его) холодной водою.

6 Иличь, 162—3; Каравел., 234.

 

 

бираются на лысой горе и предаются там неистовому гульбищу1. Все эти поверья возникли из древнепоэтических выражений, какими народная фантазия живописа­ла летние грозы. Призванный повернуть солнцево колесо и освежить удушливый воздух, Перун совершает этот подвиг во мраке ночи, т. е. облагает небо тучами и превращает ясный день в непроглядную ночь; поэтому и самое празднование пово­рота солнца происходит в ночное время. На потемнённом небе загораются молнии, или, выражаясь метафорически: расцветают огненные цветы; облака и тучи, эти дожденосные источники и реки, озаряются блеском грозового пламени; бурные вихри потрясают дубравы, в шуме и треске которых слышатся человеку неведомые голоса; удары грома разбивают облачные горы и открывают затаённое в их подзе­мельях золото солнечных лучей; стихийные духи затягивают дикие песни и увле­каются в быструю, бешеную пляску. Костры, разводимые на Иванову ночь, могли служить эмблемами не только знойного июньского солнца, но и возжигаемого Пе­руном грозового пламени; это доказывается: во-1-х, тем, что угольям и головням, взятым от купальского костра, приписывается сила и свойства громовой стрелки и, во-2-х, тем, что в некоторых местах Малороссии купальский костер заменяется ку­чею крапивы, каковая замена стоит в несомненной связи с представлением молнии жгучею травою. Словенцы, во время засухи, втыкают в забор Ивановскую головеш­ку, с уверенностью, что она вызовет дождь2. Рядом с скатыванием огненного колеса в реку топили в ней и самого Купала. В Малороссии уцелел следующий обряд: на­кануне Иванова дня делают из соломы идола Купала — иногда величиной с ребен­ка, а иногда в настоящий рост человека, надевают на него женскую сорочку, плахту, монисты и венок из цветов. Тогда же срубают дерево (преимущественно: черно­клен, вербу или тополь), обвешивают его лентами и венками и устанавливают на избранном для игрища месте. Дерево это называют Мареною; под ним ставят на­ряженную куклу, а подле нее стол с разными закусками и горелкою. Затем зажига­ют костёр и начинают прыгать через него попарно (молодец с девицею), держа в руках купальскую куклу; игры и песни продолжаются до рассвета. На другой день куклу и Марену приносят к реке, срывают с них украшения и бросают ту и другую в воду. На празднике возглашается обрядовая песня:

 

Ходыли дивочки коло Мариночки,

Коло мого вудола Купала.

Гратеме сонечко на Ивана!

Купався Иван, та в воду упав;

Купало на Ивана!

 

Чехи (около Эгера) ставят на возвышенном месте вырубленную в лесу смоли­стую ёлку или сосну, убранную венками, цветами и красными лентами; вокруг нее накладывают и зажигают вечером кучу хворосту и других горючих материалов, и как только вспыхнет пламя — парни бросаются к Иванову дереву и лезут на него доставать венки и ленты. Перун-оплодотворитель (Ярило) и Лада, богиня зори (= просветленного солнца) и летних гроз, принимали равное участие в жизни при­роды и чествовались нашими предками, как нераздельная божественная чета. Ли­товцы и летты, сходясь на купальское празднество, славили Ладу3 и приносили ей в жертву белого петуха; ту же богиню призывают в своих обрядовых песнях и карпа-

 

1 Рус. Бес. 1857, 111, 117.

2 Иличь, 165.

3 Lada, Lada, dido musu deve! — Лада, Лада, великая наша богиня!

 

 

торусы1. Возле Купала, слившегося в христианскую эпоху с Иоанном-крестите­лем, — в наших преданиях выступает Купальница, имя которой сделалось эпите­том св. Аграфены, так как память этой последней празднуется на 23-е июня. Собст­венно же Лада сменилась в воззрениях народа Пречистой Девою Мариею, которую сербы называют огняна Мария, хорутане — svečna Marije, лужичане — svečkovnica. В Переяславле-Залесском есть храм Пресв. Богородицы, именуемой местными жи­телями Купальницею. Народные причитания и колядки приписывают Богородице ниспосылание дождя и возделывание пашней. 24-го июня, при восходе солнца, бе­лорусы собираются у пылающих костров и смоляных бочек и поют следующую песню:

 

Иван да Марья

На горе купалыся;

Гдзе Иван купався —

Берег колыхайся,

Гдзе Марья купалась —

Трава расцилалась, —

 

т. е. Перун и Лада купались в дождевых потоках, на небесной горе, причем первый потрясал землю громовыми раскатами, а последняя растила на полях травы. Что именно таково значение приведенных стихов, это подтверждается другою купаль­скою песнею, в которой рассказывается, как «в озере сам Бог купався с диткамису-дитками» (II, 242). День Аграфены-купальницы посвящается собиранию лекарст­венных трав; из числа этих зелий особенным уважением в народе пользуются купа­ленка или купальница (trollius europaeus, желтоголов) и цветок Иван-да-Марья (melampyrum nemorosum, нем. tag und nacht): крестьяне парятся на них в банях, да­бы смыть с себя худобу и болезни. С теми же именами Ивана и Марьи соединяет купальская песня и уборку хлеба:

 

Ой! чие то жито пид гору стояло?

Иванкове жито пид гору стояло,

Пид гору зелененько, по мисяцу видненько.

Молода Маричка ходить жито жати:

«Молодой Иванко! не вмию я жати».

— Як я тебе визьму, жито жати научу!2

 

Случайное созвучие имени Мария с словом Марена (= 3има, Смерть) повело к смешению связанных с ними представлений; такая ошибка произошла тем легче, что, по требованию стародавнего культа, в начале весны топили чучело Марены, а при летнем повороте солнца та же судьба постигала Ладу. Вот почему зеленое дере­во, служившее эмблемою Лета, на Ивановом празднике бросается в воду и вместе с тем получает название Марены. Хотя народ и продолжает, по преданию, совершать купальские обряды, но давным-давно утратил живое их понимание и постоянно смешивает Купала с Купальницею. Мы видели, что куклу, называемую Купалою, наряжают в женские уборы; в Харьковской же губ. кукла эта известна под именем

 

1 Вестн. Р. Г. О. 1857, IV, 271; Терещ., V, 56, 68, 73; Рус. прост. праздн., IV, 21; D. Myth., 569. По свидетельству автора «Абевеги русских суеверий» (стр. 2), ижорки (недалеко от Петербурга) собира­лись накануне Иванова дня под старою липою, разводили огонь и при плясках сожигали белого петуха.

2 Сахаров., II, 36, 40, 85; Украин. Журн. 1824, XII, 318-324; Терещ., V, 74—83; VI, 194; Рус. прост. праздн., III, 11; IV, 30—33, 39—40, 49; Пассек, I, 100-9; День 1864, 43.

 

 

Марены1. У белорусов, с рассветом Иванова дня, крестьянки выбирают из своей среды самую красивую девушку, обнажают ее и опутывают с ног до головы гирлян­дами из цветов; затем отправляются в лес, где Дзевко-купало (так называют из­бранную девушку) обязана раздавать своим подругам заранее приготовленные вен­ки. К этой раздаче она приступает с завязанными глазами — в то время, как вокруг нее движется веселый девичий хоровод. Смотря по тому, какой венок кому доста­нется, заключают о своей будущей судьбе; свежий венок сулит богатую и счастли­вую жизнь замужем, а венок сухой, увядший — бедность и несчастливый брак: «счастья-доли не бачить ей, жить у недоли!»2 Наоборот, срубленное дерево прини­мается в некоторых местностях за самого Купалу: на Волыни и Подоле девицы приносят убранную цветами вербу, устанавливают ее в землю и вокруг этого дере­ва, называемого Купайлом, водят хоровод и поют жалобные песни; между тем со­бираются парни и, выждав время, вступают в притворную борьбу с хороводом, ов­ладевают вербою и рвут ее на части3. В этом обряде кроется мысль о начинающем­ся, после летнего поворота солнца, замирании плодотворящих сил природы; боги­ня-Солнце, пускаясь в зимнюю дорогу, с каждым днем более и более теряет свою царственную власть над миром: дни сокращаются, ночи увеличиваются, а вместе с тем и вся природа близится к старости и увяданию. В летние жары народ призывал громовника погасить пламя солнечных лучей в разливе дождевых потоков; но са­мое это погашение должно было напоминать древнему человеку аналогические представления Ночи, с приходом которой дневное светило тонет в волнах всемир­ного океана, Зимы, которая погружает его в море облаков и туманов, и наконец, Смерти, которая гасит огонь жизни. Прибавим к этому, что на пути в загробный мир усопшие, по мнению наших предков, должны были переплывать глубокие во­ды. Мысль о замирающих силах природы особенно наглядно выражается в тех зна­менательных обрядах, которые еще недавно совершались на Всесвятской неделе или в первое воскресенье после Петрова дня, празднуемого 29-го июня, и были из­вестны в нашем народе под названием похорон Костромы, Лады и Ярила. По всему вероятию, обряды эти принадлежали в старину к купальским игрищам; но так как по своему вакханальному характеру они должны были вызывать постоянные про­тесты со стороны духовенства, находившего подобное «бесстудие» несоответствую­щим святости поста и церковного праздника, то и были перемещены на другие дни. Сверх того, с именем апостола Петра суеверный народ связывал свои старин­ные представления о боге-громовнике (II, 206); а потому и купальские игрища лег­ко могли приурочиваться ко времени около Петрова дня. В некоторых местностях вечером накануне 29-го июня крестьяне зажигают костры, а на утро следующего дня наблюдают игру восходящего солнца4. Похороны Костромы в Пензенской и Симбирской губ. совершались таким образом: прежде всего девицы избирали из среды себя одну, которая обязана была представлять Кострому; затем подходили к ней с поклонами, клали ее на доску и с песнями несли к реке; там начинали ее ку­пать, причем старшая из участвующих в обряде сгибала из лубка лукошко и била в него, как в барабан; напоследок возвращались в деревню и заканчивали день в хоро­водах и играх. В Муромском уезде соблюдалась иная обрядовая обстановка: Кост­рому представляла кукла, которую делали из соломы, наряжали в женское платье и цветы, клали в корыто и с песнями относили на берег реки или озера; собравшаяся

 

1 Археолог. Вестн. 1867, III, ст. Потебни, 97.

2 Приб. к Ж. М. Н. П. 1846, 13-15.

3 Рус. прост. праздн., IV, 30.

4 Сахаров., II, 41; Рус. прост. праздн., IV, 66—67; Вест. Евр. 1821, III, 198—9.

 

 

на берегу толпа разделялась на две половины: одна защищала куклу, а другая напа­дала и старалась овладеть ею. Борьба оканчивалась торжеством нападающих, кото­рые схватывали куклу, срывали с нее платье и перевязи, а солому топтали ногами и бросали в воду, между тем как побежденные защитники предавались неутешному горю, закрывая лица свои руками и как бы оплакивая смерть Костромы. Должно думать, что кукла эта приготовлялась не только из соломы, но также из сорных трав и прутьев и что именно поэтому она получила название Костромы. В област­ных говорах слово Кострома означает: прут, розгу и растущие во ржи сорные травы; костра, кострец, костёр, костера — трава метлица, костерь, костеря — жесткая кора растений, годных для пряжи, кострыка — крапива, кострубый (кострубатый) — ше­роховатый, в переносном смысле: придирчивый, задорный1. Напомним, что прут, крапива, колючие и цепкие травы принимались за символы Перуновых молний. В Малороссии соломенная кукла, которую хоронили в первый понедельник Петров­ки, называлась Кострубом, и обряд ее похорон сопровождался печальною песнею:




©2015 studenchik.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.